hasnamus (hasnamus) wrote,
hasnamus
hasnamus

Categories:

Самтше митшеба

Итак, однажды утром я узнал от ламаистов-богомольцев, шедших в Лхассу, что недалеко от нашего лагеря находится весьма знаменитый так называемый дугпа – один из тех устрашающих весь Тибет сатанинских жрецов, которые, отличаясь своими ярко-алыми камилавками, считают себя прямыми потомками демона мухоморов. Во всяком случае, дугпа исповедуют древнюю тибетскую религию, о которой мы почти ничего не знаем, и являются потомками чужеземной расы, происхождение которой теряется во мгле времен. Этот дугпа, как рассказывали мне богомольцы, вертя при этом в порыве суеверного ужаса свои маленькие молитвенные мельницы, - «самтше митшеба», то есть существо, которое не может быть названо человеком, могущее «вязать и разрешать», - для которого, короче и проще говоря, нет ничего невозможного на земле, благодаря способности обращаться со временем и пространством, как с условными представлениями. Мне сказали, что существует два пути для того, чтобы подняться над человеческой природой: один – путь света – слияние с Буддой; другой – противоположный – «тропа, ведущая влево», войти на которую умеет лишь прирожденный дугпа, – духовный путь, полный ужасов и страхов. Такие прирожденные дугпы встречаются, как единичное явление, во всех странах и удивительным образом бывают почти всегда детьми особенно благочестивых родителей. «Тут, - сказал мне рассказывавший это богомолец, - словно рука властителя тьмы прививает ядовитый побег к дереву святости». Существует лишь одно средство узнать, принадлежит ли ребенок к духовному союзу «дугпа» или нет – если только вихор на черепе загибается слева направо, а не наоборот.

Я сейчас же, из чувства любопытства, выказал желание увидеть вышеупомянутого знаменитого дугпу – но проводник моего каравана, житель восточного Тибета, жестоко воспротивился этому намерению. Он кричал, что все это глупости, в стране Бутан нет ни одного дугпы; кроме того, дугпа – в особенности же «самтше митшеба» – никогда не станет показывать белому человеку свое искусство.

Слишком упорное сопротивление этого человека становилось все более и более подозрительным, и после многочасовых расспросов мне удалось добиться от него признания в том, что он сам исповедует древнюю религию и совершенно точно знает – по красноватой окраске земных испарений, как он солгал мне, – что вблизи находится посвященный дугпа.

- Но он никогда не покажет тебе своего искусства, - заключал он всякий раз свою речь.
- Почему же? – спросил я, наконец.
- Потому что он не берет на себя ответственности.
- Какой ответственности? – допытывался я дальше.
- Благодаря перерыву, произведенному в области причин, он мог бы снова быть вовлечен в поток перевоплощений, а то и испытать более худшие последствия.

Мне было интересно получить более подробные сведения о таинственной религии, и я поэтому спросил: «Веришь ли ты, что человек имеет душу?»
- И да, и нет.
- Каким образом?

В качестве ответа тибетец взял травинку и связал ее узлом: «Есть ли теперь на ней узел?»
- Да.
Он снова развязал узел: «А теперь?»
- Теперь его больше нет.
- Так точно и у человека – есть душа и нет ее, - сказал он просто.

Я попробовал другим способом получить представление о его взглядах: «Хорошо, положим, что ты, пробираясь по ужасной горной тропинке, шириной в ладонь, вроде той, по которой мы недавно шли, упал бы в пропасть – жила бы твоя душа после падения или нет?»
- Я не упал бы!
Я вздумал подойти к нему иначе и показал на мой револьвер: «Если я тебя сейчас застрелю, будешь ты жить или нет?»
- Ты не можешь меня застрелить.
- Однако…
- Ну, попробуй.

Ну нет, я воздержусь от этого, подумал я про себя, хорошо было бы блуждать без проводника по этому беспредельному горному плато.

Он, по-видимому, угадал мои мысли и насмешливо усмехнулся.

Это вывело меня из себя. Я замолчал.

- Ты не можешь хотеть, - внезапно начал он. – Позади твоей воли стоят желания, которые ты знаешь и которых ты не знаешь – и те, и другие сильнее тебя самого.
- Следовательно, что же такое душа по твоей вере? – спросил я с досадой. – Например, имею ли я душу?
- Да.
- А когда я умру, будет ли жить моя душа?
- Нет.
- А твоя, как ты думаешь, будет ли жить после смерти?
- Да – потому что у меня есть имя.
- Какое имя? Ведь оно есть и у меня!
- Да, но ты не знаешь своего настоящего имени – следовательно, не обладаешь им. То, что ты считаешь своим именем, есть лишь пустое слово, взятое твоими родителями. Когда ты спишь, то забываешь его, а я и во сне не забываю моего имени.
- Но ведь когда ты умрешь, ты тоже не будешь знать его! – возразил я.
- Нет. Но учитель знает его и не забудет, а когда он произнесет его, то я встану; но только я, и никто иной, потому что у меня есть это имя. Никто другой не обладает им. То, что ты называешь своим именем, имеют сообща с тобой многие другие – словно псы, - пробормотал он про себя с презрением.

Я слышал эти слова, но не дал этого заметить.

- Что разумеешь ты под словом «учитель»? – сказал я непринужденным тоном.
- Самтше митшеба.
- Который здесь поблизости?
- Да, но вблизи находится лишь его отражение; сам он в действительности пребывает повсюду. И если захочет, может не быть нигде.
- Значит, он может быть невидимым? – тут я невольно усмехнулся. –Ты думаешь, иногда он находится в мировом пространстве, а иногда вне его; иногда он тут – а иногда его нет?
- Ведь имя здесь, когда его произносят, и его нет больше, когда его не произносят, - заметил тибетец.
- А можешь ли ты, например, когда-нибудь стать учителем?
- Да.
- Значит, тогда будет двое учителей, не правда ли?

Я внутренне торжествовал, потому что, говоря откровенно, меня раздражало духовное высокомерие этого человека; теперь он попался, думал я (мой следующий вопрос должен был быть таков: если один учитель захочет, чтобы светило солнце, а другой прикажет идти дождю, кто же одержит верх?) – тем более меня поразил странный ответ, данный им: «Если я буду учителем, то стану тогда «самтше митшеба». Или ты полагаешь, что две вещи могут быть совершенно равными друг другу, не будучи одним и тем же?»

- Но все же ведь вас двое, а не один; если бы я с вами встретился, то увидел бы двух людей, а не одного человека, - возразил я.

Тибетец нагнулся, отыскал в массе валявшихся вокруг кристаллов известкового шпата наиболее прозрачный и сказал насмешливо: «Приложи его к глазу и посмотри на то дерево; ты видишь теперь его вдвойне – не правда ли? Но разве от этого там – два дерева?»

Я не сумел ему сразу на это ответить, да и кроме того мне было бы трудно логически развить столь запутанную тему на монгольском языке, которым мы пользовались в целях взаимного понимания, и поэтому предоставил ему торжествовать. Но внутренне я не мог достаточно наудивляться умственной ловкости этого полудикаря с его калмыцкими глазами и грязной овечьей шкурой со стоящей дыбом шерстью. Есть нечто странное в этих горных азиатах – снаружи они походят на животных, но стоит коснуться их души, как перед вами появляется философ.

Я снова вернулся к исходному пункту нашего разговора. «Ты, значит, думаешь, что дугпа не покажет мне своего искусства оттого, что отклоняет от себя ответственность?»
- Наверное, не покажет.
- Однако, если бы я принял на себя эту ответственность?

В первый раз с начала нашего знакомства тибетец утратил самообладание. Беспокойство, с которым он едва мог совладать, отразилось на его лице. Выражение дикой, необъяснимой для меня жестокости сменялось коварным ликованием. В течение многих месяцев нашей совместной жизни мы часто целыми неделями глядели в глаза смертельным опасностям всякого рода, переходили через ужасные пропасти по колеблющимся бамбуковым мостикам шириной в человеческую ступню, так что у меня от ужаса переставало биться сердце, и путешествовали по пустыням, почти умирая от жажды, но никогда еще он ни на одну минуту не терял душевного равновесия. А теперь? Какова могла быть причина того, что он вдруг пришел в такое сильное волнение? Я убедился по его виду, что в его мозгу мысли гнались одна за другою.

- Отведи меня к дугпе, и я тебе дам хорошее вознаграждение, - сказал я ему поспешно.
- Я подумаю об этом, - сказал он мне наконец.
Еще была глубокая ночь, когда он разбудил меня в моей палатке и сказал, что готов исполнить мое желание.

Он оседлал двух наших косматых монгольских лошадей, ростом не более крупной собаки, и мы поехали в темноту.

Люди моего каравана спали крепким сном близ тлеющих костров.

Прошло несколько часов, но мы не обменялись ни единым словом; своеобразный мускусный запах, выделяемый тибетскими степями в июньские ночи, и однотонный шелест дрока, раздвигаемого ногами наших лошадей, почти одуряли меня, так что я, желая бодрствовать, должен был неотвратимо глядеть на звезды, которые в этой дикой стране имеют в себе нечто пылающее, вспыхивающее, словно горящие клочки бумаги. От них исходит возбуждающее влияние, наполняющее сердце тревогой.

Когда утренний рассвет взобрался на горные вершины, я заметил, что глаза тибетца были широко раскрыты и, не мигая, все время глядели в одну точку на небе. Я увидел, что он был в духовном отсутствии. Я спросил его несколько раз, знает ли он местопребывание дугпы, не нуждается ли он в отыскивании дороги, но не получил от него никакого ответа. «Он притягивает меня, как магнит железо», - пробормотал он наконец, еле шевеля языком, словно во сне.

Мы не остановились на отдых даже в полдень, он снова молча подгонял свою лошадь. Я должен был, не слезая с седла, съесть захваченные с собою несколько кусков вяленой козлятины.
Вечером, огибая подножие голого холма, мы остановились вблизи одного их тех фантастических шатров, какие иногда приходится видеть в Бутане. Они черны, остроконечны, внизу шестиугольны с раздувающимися кверху боками и стоят на высоких подпорках, напоминая таким образом гигантского паука, касающегося брюхом земли.

Я ожидал, что встречу грязного шамана со всклокоченными волосами и бородой, одно из тех сумасшедших или эпилептических существ, которые часто встречаются среди монголов и тунгусов, опиваются настойкой из мухоморов и затем воображают, что видят духов или же выкрикивают непонятные пророчества; вместо этого передо мной неподвижно стоял человек, добрых шести футов росту, удивительно худощавого телосложения, безбородый, с лицом оливково-зеленоватого оттенка – такого цвета, которого я еще не видал ни у одного живого человека, с косыми, неестественно расставленными глазами. Тип какой-то мне совершенно неизвестной человеческой расы.

Губы его, гладкие, словно кожа лица, точно из фарфора, были ярко-алы, тонки, как острие ножа, и так сильно изогнуты – в особенности у далеко отстоящих углов рта, – что на них словно застыла беспощадная усмешка, и казались при этом нарисованными.

Я не мог долго отвести взора от дугпы и, вспоминая все теперь, готов почти признаться, что чувствовал себя ребенком, у которого захватывает от ужаса дыхание при виде внезапно выпорхнувшей из темноты ужасной маски.

На голове дугпа носил плотно прилегающую ярко-алую камилавку; одет он был в доходящую до лодыжек дорогую шубу из собольего меха, окрашенного в оранжево-желтый цвет.

Он и мой спутник не сказали друг другу ни слова; и предполагаю, что они объяснились тайными знаками, так как, не спрашивая о моих намерениях, дугпа внезапно обратился непосредственно ко мне и сказал, что готов показать мне все мною желаемое, если только я определенно возьму на себя ответственность за это, даже не зная, в чем она состоит.

Конечно, я немедленно согласился на эти условия.

Тогда он потребовал, чтобы я, в знак согласия, коснулся земли левой рукой. Я сделал так, как он хотел. Затем он молча пошел вперед, а мы следовали за ним до тех пор, пока он не сказал, чтобы мы сели.

Мы уселись у краев столообразного возвышения. «Нет ли у тебя с собою белого платка?» - спросил он. Я напрасно рылся у себя в карманах, наконец, отыскал завалившуюся за подкладку старую, выцветшую, складывающуюся карту Европы (очевидно, я носил ее с собою в течение всего моего длинного путешествия по Азии), разостлал ее перед нами и объявил дугпе, что этот рисунок изображает мою родину.

Он обменялся быстрым взглядом с моим проводником – и я снова увидел на лице тибетца то выражение исполненной ненависти злобы, которое кинулось мне в глаза еще вечером.

Не хочу ли я видеть волшебное действо сверчков?

Я кивнул головой и мне мгновенно стало ясно все, что затем последует: обычный трюк – вызывание насекомых из-под земли свистом или чем-нибудь подобным.

Действительно, я не ошибся; дугпа стал произносить тихое металлическое чирканье (они делают это с помощью маленького серебряного колокольчика, тайно носимого с собою) – и сейчас же из укромных уголков в земле стало появляться множество сверчков, которые всползали на белую географическую карту.

Все больше и больше.

Бесчисленное множество.

Я стал было уже сердиться на то, что ради нелепого фокуса, на который раньше достаточно насмотрелся в Китае, предпринял такую утомительную поездку, но последующее щедро вознаградило меня за все. Сверчки не только принадлежали к какой-то совершенно новой, с научной точки зрения, породе – это было бы уже само по себе достаточно интересно, – но кроме того, вели себя самым странным образом.

Едва вступив на карту, они сначала, правда, беспорядочно бегали вокруг, но затем стали образовывать группы, враждебно относившиеся друг к другу. Внезапно на середину карты упало световое пятно радужного цвета (оно происходило от стеклянной призмы, которую дугпа держал против солнца, как я успел в том быстро убедиться) и спустя несколько секунд из мирных до тех пор сверчков образовался комок ужаснейшим образом раздирающих друг друга насекомых. Это зрелище было слишком отвратительным для того, чтобы я мог изобразить его. Шелест многих тысяч крыльев производил высокий, певучий звук, который проникал повсюду, в мозг и тело; слышалось верещанье, смесь столь адской ненависти и ужасных предсмертных мук, что я никогда не смогу забыть его.

Густой, зеленоватый сок начал течь из-под кучи.

Я приказал дугпе немедленно прекратить все происходящее – он уже спрятал призму и теперь только пожал плечами.

Напрасно я старался разогнать сверчков палкой: их безумное стремление к убийству не знало пределов.

Подбегали все новые и новые толпы, копошащийся, отвратительный комок громоздился все выше и выше и достиг наконец высоты мужского роста.

На далеком пространстве вся земля кишела копошащимися, обезумевшими насекомыми. Беловатая, слипнувшаяся масса, тяготевшая к центру, одушевленная лишь единым помыслом: убивать, убивать, убивать.

Некоторые из сверчков, упав полуискалеченными с кучи и не имея более возможности взобраться на нее, раздирали самих себя своими клещами.

Звенящий гул становился иногда настолько громок и отвратительно резок, что я зажимал уши, думая, что дальше не смогу вынести.

Наконец, благодарение богу, насекомых начало становиться все меньше и меньше, подползающие толпы стали редеть и в конце концов вовсе исчезли.

«Что это он делает?» – спросил я тибетца, когда увидел, что дугпа, по-видимому, и не думает удаляться, а скорее хочет сконцентрировать свои мысли на чем-то. Он приподнял верхнюю губу настолько, что я мог ясно видеть его острые зубы. Они были черны, как смола, должно быть, от принятого там жевания бетеля.

«Он связывает и разрешает» - услышал я ответ тибетца.

Хотя я все время беспрестанно повторял, что то были лишь насекомые, нашедшие здесь свою смерть, все же я ощутил сильнейшее волнение и почувствовал себя близким к обмороку, в то время как из какой-то неведомой дали прозвучал голос: «Он связывает и разрешает!»

Я не понял, что должны были значить эти слова, и не понимаю их до сих пор; в дальнейшем не произошло ничего удивительного. Почему же я, несмотря на это, просидел не двигаясь несколько часов – не могу даже представить сейчас, сколько? У меня исчезла воля к вставанию – иначе не могу объяснить этого.

Солнце постепенно спускалось, и окружающий пейзаж и облака приняли ту кричаще красную и оранжево-желтую невероятную окраску, которая знакома всем, хоть однажды побывавшим в Тибете.

Впечатление от такой картины можно сравнить лишь с варварски раскрашенными стенами палаток европейских зверинцев, встречаемых на ярмарках.

Я не мог забыть слов «Он связывает и разрешает!» - мало-помалу они приобрели в моем мозгу какой-то ужасный смысл: фантазия превратила содрогающийся комок сверчков в миллионы умирающих солдат. Меня душила невероятная тяжесть загадочной, чудовищной ответственности, которая становилась тем мучительнее, чем напраснее я искал для нее основания.

Затем мне снова показалось, что дугпа внезапно исчез и вместо него появился окрашенный в оливково-зеленый и ярко-алый цвета отвратительный идол – тибетский бог войны.

Я боролся с этим видением до тех пор, пока снова перед моими глазами не восстановилась голая действительность, но и она не была для меня достаточно реальна: испарения, поднимавшиеся из земли, зубчатые вершины великанов-глетчеров на дальнем горизонте, дугпа в красной камилавке, я сам в моем полуевропейском, полумонгольском костюме, черная палатка с паучьими ногами – все это не могло быть действительностью! Реальность, фантазия, видение – что было на самом деле и что только казалось? В то же время мысли мои разбегались в разные стороны и возрастал удушающий страх перед непостижимой, ужасающей ответственностью.

Позже, много позже, на обратном пути, все случившееся стало вставать в моей памяти, словно ядовитое растение, которое я тщетно старался вырвать из почвы.

Ночью, когда я не могу уснуть, во мне постепенно пробуждается ужасающее предчувствие смысла фразы: «Он связывает и разрешает!» - и я стараюсь отогнать эту мысль, дабы она не нашла выражения в словах, а угасла в самом зародыше, как только что показавшийся огонь. Но мне не помогают все мои старания – духовным оком я вижу, как над грудой мертвых сверчков поднимается красноватое испарение и превращается в облака, которые, окутывая небо страшным призраком урагана, плывет на запад.

И даже теперь, когда я пишу – на меня нападает – я… я…»

«Здесь, по-видимому, письмо было внезапно прервано, - заметил профессор Гоклениус. – К сожалению, теперь я должен сообщить вам то, что мне удалось узнать в китайском посольстве относительно неожиданной кончины нашего дорогого коллеги Иоганна Скопера в далекой Азии…» - профессор не смог продолжать – его прервал громкий крик присутствующих: «Невероятно – сверчок еще жив теперь – по прошествии целого года!»

«Невероятно! Поймайте его! Он улетит!» - дико кричали все, перебивая друг друга. Ученый с львиной гривой раскрыл бутылочку и вытряхнул оттуда мнимоумершее насекомое.

Спустя одно мгновение сверчок вылетел через окно в сад и ученые, устремившись за ним в погоню, чуть было не сшибли с ног появившегося в дверях старого музейного служителя Димитрия, который, ничего не подозревая, пришел зажигать лампы.

Качая головой, старик посмотрел на них сквозь оконную решетку и увидел, как они бегали взад и вперед с сачками для ловли бабочек. Затем он взглянул на темнеющее закатное небо и пробормотал: «Какие странные формы принимают облака в это ужасное военное время! Вот, например, сейчас одно выглядит точь-в-точь, как человек с темным лицом в красной камилавке; это было бы вполне человеческое лицо, если бы глаза не были так широко расставлены. По правде сказать, можно еще сделаться теперь суеверным на старости лет!»

Рассказ издан в 1913 году
Subscribe
Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 4 comments